Глава 37

 

Вечером того дня, когда умер Эмануил Ласкер (это было за два месяца до отъезда в Риу-Прету), Ольга напрасно прождала его в спальне. Капабланка погасил свет, но так и не поднялся с кресла, просидев до поздней ночи. Он прочёл новость в газетах. Там была всего одна колонка, затерявшаяся между многочисленными отчётами о новой войне, которая шла полным ходом: ещё одно соглашение - между СССР и Германией - и привычные уже донесения с греко-албанского фронта и из Северной Африки. Капабланка скомкал газету. Теперь он сжимал её в кулаке. Слишком много было воспоминаний, которые требовалось привести в порядок. Слишком много городов, Капабланке казалось, что их названия звучат в ночной тишине. Последний раз, когда он встречался с Ласкером (это было пять лет назад в Ноттингеме), они заключили мир. Но даже если бы он проиграл, как годом ранее в Москве, это бы его уже не обеспокоило. Он чувствовал по отношению к Ласкеру что-то вроде запоздалых угрызений совести за то, что всё-таки лишил его звания чемпиона мира.

Размышляя о смерти Ласкера, он чувствовал, что в нём снова вскипает гнев на Алехина. Ведь это его друзья с нелепыми свастиками на рукавах конфисковали у Ласкера все сбережения и квартиру, в которой он проживал вместе с женой. И дом в деревне, где он писал свои работы по философии и математике. Ласкер был сыном служителя синагоги в Берлинхене, и ему пришлось снова участвовать в соревнованиях - в поисках средств к существованию и удобного случая для отъезда в Нью-Йорк.

Когда он прибыл в Америку, Капабланка отправился навестить Ласкера в маленьком домике, который тот тогда занимал. Хосе-Рауль собирался выразить ему свою поддержку и пригласить в Манхэттенский шахматный клуб, который Ласкер мог бы посещать хотя бы по воскресеньям. Однако он почти там не показывался. Между ними было двадцать лет разницы, и их отношения были больше похожи на отношения отца и сына: конфликтные в юном возрасте Капабланки, а позднее всё более сердечные и уважительные с его стороны. Только два раза Ласкер смог его обыграть. Но оба стали для него настоящим уроком.

Всё же, когда Капабланка думал о Ласкере, в первую очередь вспоминалось некоторое отвращение, даже стремление уклониться от встреч за шахматной доской, несмотря на его бойцовский характер. Уже давным-давно, с целью избежать развития агрессивности и ожесточения, которая внушала ему профессия шахматиста, Ласкер изобрёл менее кровожадную игру, похожую на русские шашки. Борьба в ней велась на доске «семь на семь», и фигуры противника не съедались, а только брались в плен и в дальнейшем могли быть освобождены и возвращены в игру.

Тогда Берлин был ещё свободным городом, он это подчёркивал с гордостью. Ласкер проводил вечера в маленькой гостиной семьи Эйнштейнов, где его друг Альберт признавался ему, что никогда не любил шахматы, потому что его отталкивают присущие этой игре формы подавления интеллекта и дух конкуренции.

Ласкер пытался объяснить ему, что для него шахматы лишь формальная система, внутри которой можно проверять самые разные теоремы, но это не было искренне в глубине души. Просто в старости он стал более терпим и великодушен. В свою очередь, Альберт охотно выслушивал его опровержения теории относительности.    

 

 

Глава 36

 

Одно время ему понравилось обучать детей, которые приходили к нему за консультациями. Занятия проходили при ярком свете его родного острова. Он считал, что важно сразу внушить им: эта игра требует глубокого проникновения, в неё нужно погружаться с головой. Иначе заниматься шахматами не имеет смысла. Всё равно что приступать к изучению книги с последней страницы.

Многие смотрели на него в растерянности.

Лишь одна двенадцатилетняя девочка с чёрными как угольки глазами показала, что понимает, о чём он говорит. Мария-Тереса. Её отправили к нему, потому что у неё был талант. Опасались, что жизнь быстро наполнится заботами, в которых этот талант растворится. Они встречались всего двенадцать раз в гостиной его старого дома, всё ещё обклеенной обоями в цветочках. По одному занятию на каждый её год. Двенадцать занятий, чтобы как следует отпечаталось в памяти, что нужно делать, когда остаёшься с ладьёй или слоном против одинокого короля соперника. Или даже всего лишь с одной пешкой. Это достаточное преимущество. Если знаешь, как играть, партия выиграна.

В то время Капабланке уже исполнилось тридцать, и он вернулся на Кубу, потому что снова стал худеть на глазах и жаловаться на внезапные головокружения. Особенно часто это случалось в публичных местах: в ресторанах, библиотеках. Он воспользовался тем, что из-за войны шахматная жизнь была парализована, и занялся своим здоровьем. Думал, что на выздоровление понадобится всего несколько месяцев, однако заболевание продолжалось целый год.  

В родительском доме он, несмотря на свою легендарную лень, серьёзно отнёсся к новой для себя роли наставника: стал собирать записи, переписывал партии, добавлял комментарии - как когда-то ребёнком заполнял тетради алгебраическими комбинациями из восьми букв и восьми цифр. Это занятие постепенно его излечивало.  

Он знал, что кривая его успехов уже достигла высшей точки, но необходимо ещё было добиться победы в самом престижном состязании. Капабланка где-то прочитал высказывание одного молодого американского режиссёра итальянского происхождения: в ответ на обвинение в том, что он ещё слишком неопытен, режиссёр ответил, что каждый художник достигает своего творческого пика в возрасте двадцати шести лет, а потом живёт уже только на проценты от достигнутого. У этого «итальяшки», как именовали его недруги, впереди было ещё шесть лет, но он быстро доказал своё величие. Капабланка, наоборот, уже миновал этот возрастной порог. Он был убеждён, что этот парень прав. И часто говорил об этом окружающим.

Мария-Тереса впитывала каждое его слово. Но иногда она бросала на него тревожный взгляд.

- Я знаю, да и ты знаешь - это жестокая игра.  Ты действительно хочешь заниматься ей и дальше?

- Я не могу иначе.

- Перестань, вполне можешь. Ты умная девочка, вырастешь, станешь красавицей. Займись чем-нибудь другим. Моя мать всё время мне это говорила, но я не хотел её слушать.

- Даже если я брошу заниматься, правила не изменятся.

- Ты могла бы довольствоваться тем, что уже знаешь.

- Нет, мне этого недостаточно. Я хочу научиться вести игру, когда дело доходит до самых последних ходов.

- Я делаю из тебя такую же боевую машину, какой стал сам. Зачем?

- Чтобы я умела защищаться, разве не так?

- Чтобы защищаться... да, чтобы защищаться.

Но в его уроках, посвящённых окончаниям, была какая-то печаль, и эта девочка понимала всю её глубину. Это была печаль, которая всегда присутствует в том, что невозможно изменить, и чему мы должны учиться, даже если нет никакого желания. Печаль оттого, что приходится действовать как тупое бессловесное животное, не имея возможности проявить свою собственную волю и изобретательность.  

 

 

 

 

 

Глава 34

 

Ну и пусть, ну и пусть твой кинжал вонзается в ребра мои! Чтобы отвлечься от отдающегося в ушах тиканья шахматных часов, Капабланка кончиками губ повторял про себя эти и другие строчки Хосе Марти. У каждого стихотворения свой вкус, думал он, поглядывая на доску. Однако для меня остались только те, после которых во рту чувствуется горечь. И те, что обжигают глаза. Но он всё равно продолжал произносить их. Механически. Как молитву. Как колыбельную. Я розу белую ращу, ращу и летом, и зимой. Сколько раз он читал это стихотворение. Я розу белую ращу. Но не так, как в стихах, не для злого друга, который мне сердце рвёт и мучит. Нет, для него крапива и репей.

         Только крапива и репей для тебя, Александр.

         Но может быть, это не русский занимал чужое место. Если бы на горизонте не появился Капабланка, у Алехина не было бы соперников. Может быть, из них двоих именно он, Капабланка, мешал больше. Он, со своим идеальным маникюром и всегда блестящими от брильянтина волосами. Он, с его правильной, точной игрой. В которой для каждой фигуры всегда есть своё место и своё объяснение. Принцип гармонии. Что может быть более ненавистным, более стерильным и безжизненным? Полная противоположность игре Алехина, с его необузданной, безудержной мощью, штурмами на королевском фланге, неожиданными атаками... манёврами, которые так напоминают нелогичное буйство жизни.

         Он годами пытался представить, каким Алехин был на фронте. В сапогах, забрызганных грязью, в ночи, тот шагал в просвет, ненадолго созданный прожектором в густом тумане. В нём ему что-то мерещилось. Вечно молчаливая женщина, которая научила его играть и которая была его матерью. Её звали Анисья. Он рассказывал ему об этом там, в Петербурге. Когда Анисья подарила ему шахматы и объяснила правила, он словно вступил в этот мир во второй раз. Это были роды без боли. Алехин навсегда запомнил дату: ему было семь лет, и шёл 1900-й год. Всё равно что присутствовал при собственном рождении, любил он повторять.

         Капабланка часто возвращался в уме к таким обрывкам их разговоров, на которые в то время он не обратил должного внимания. Теперь же он пытался восстановить их. Так пиротехник раскладывает фрагменты гранаты на столе, пытаясь установить, что за оружие нанесло смертельную рану, но каждый раз у него получается разный результат. Он двигался в лабиринте позабытых слов, вымыслов и блуждающих огней. И уже не помнил, рассказывал ли ему Алехин, что его мать стала пить, а отец проиграл состояние в казино на Лазурном берегу, и его отправили в пансион... Возможно, Капабланка всё это просто выдумал, только ему никак не удавалось выбросить из головы образ худого мальчугана в пансионе, а затем в военном училище, который всё своё время проводит за шахматами. Он настолько был поглощён ими, что наставники вынуждены были их отобрать, потому что он плохо успевал по всем предметам, в том числе и по математике, не мог  ответить ни на один вопрос. Мера эта оказалась совершенно бесполезной, так как Алехин быстро научился играть вслепую, с закрытыми глазами. Ему потом постоянно приходилось играть вслепую с самим собой: на фронте и в военном госпитале Красного Креста, в санатории Тарнополя и в тюрьме Одессы. Тогда тень матери удалилась от него навсегда - через разорванные стены домов, через ямы в земле, через брошенные на дне пересохшего русла реки трупы, и вместе с ней ушла из этого мира и всякая надежда, которую олицетворяют собой женщины. Остались лишь линия огня, комендантский взвод, веревка, болтающаяся на виселице. И необходимость выбора, на чью сторону встать, на сторону тех, кто отдаёт приказы, или тех, кто им подвергается. Алехин ещё меньше его был подготовлен к жестокой правде жизни, и опыт его был куда трагичнее, думал Капабланка в моменты самого мрачного отчаяния, потому что ему довелось наблюдать весь род человеческий.

         Через несколько лет, в Берлине, он наткнулся на фотоальбом какого-то немецкого анархиста. Альбом назывался «Война на войне». Это было собрание измученных и изувеченных тел, и складывалось впечатление, будто на лицах этих людей больше нет рта. Регистрационная книга кайзера, запечатлевшая тех, кто уплывает куда-то на корабле или просто с глупой улыбкой уезжает, не сознавая, что его ждёт. С Гогенцоллерном, который распределяет награды тем, кто убил больше солдат. Работы по наведению порядка после шквального огня, «божий мир» в окопах, повешенные женщины, места сражений... Хотя эта война его не касалась, листая фотографии, Капабланка всё равно чувствовал себя уклонившимся от армейской службы, дезертиром. Он тут же купил этот альбом, за какие-то гроши.  Он хотел своими глазами видеть то, что видел Алехин. Утратить человечность, которую утратил он. Это был единственный способ ему противостоять. Навсегда избавиться от любых проявлений жалости в своей игре, почувствовать, как его собственный рот постепенно исчезает с лица.          

 

         

Глава 35

 

Его мать шахматы от него прятала. Как только она оставалась одна, то складывала их в коробку, которую засовывала в глубину шкафа или в ящик комода, сверху укладывала бельё и посыпала всё нафталином. Но ему всегда удавалось их обнаружить, шахматы будто сами сообщали, где нужно искать. Когда он извлекал их на свет божий, то всегда действовал аккуратно, ни одна наволочка не была потревожена, ни один замок не оставался незапертым. Никаких следов. Однажды утром мать в гневе выбросила коня, так как полагала, что именно этой фигурой ребёнок дорожил больше всего. Однако днём она увидела, что он всё равно готовит стол для игры. В рядах белых зияла дыра, словно дупло в гнилом зубе. Но Хосе-Рауль не проявлял никаких признаков, что это его беспокоит. Тогда в течение недели она каждый раз выбрасывала по фигуре, и кариес распространялся по доске, заполняя всё новые места. Через полмесяца на поле боя осталась примерно половина от двух армий, а через месяц лишь одинокая пешка, но вскоре и она вместе с другими фигурами оказалась на мусорке. Никакого эффекта. Каждый день, в один и тот же час, Капабланка по-прежнему играл, перемещая воображаемые фигуры в воздухе на пустой доске.

Между ней и сыном всегда шла молчаливая борьба. Этот мальчишка напоминал ей брата, который на старости лет стал мизантропом, он утверждал, что у него видения. Каждый день усаживался в кухне и запирал стеклянную дверь. Я принимал гостей, сообщал он ей вечером. Их родители, какие-то родственники, друг. Все они умерли много лет назад. Каждому он предлагал бокал, и в некоторые дни визитёров было столько, что двух бутылок вина оказывалось недостаточно.

И вот теперь она каждый день видела сына застывшим над шахматной доской, он как будто тоже запирался от неё, укрываясь на территории, где обитают только духи и призраки.

- Пустое времяпрепровождение, - говорила она ему.   

Но Хосе-Рауль даже не слышал, как она проходила мимо. Или делал вид.

Его мать была последней, кто принял его талант.

- Есть множество бесполезных способов прожить свою жизнь, - сказала она ему, когда Хосе уже был чемпионом Кубы.

- Я выбрал этот, мама.

- Он не сделает тебя счастливым.

- Всё равно.

- Ты поступаешь так, только чтобы меня обидеть, Хосе-Рауль.

- Не надо так это воспринимать.

- Ты станешь ездить по всему миру и не сможешь остановиться.

- Я всегда буду возвращаться на Кубу.

- Когда-нибудь, вернувшись, ты меня не застанешь.

- А вот сейчас ты меня обижаешь.

- Ты родился свободным от каких-либо обязательств, Хосе.

- Хотелось бы в это верить.

- Прежде чем разгромить отца, ты нанёс поражение мне.

- Но ты никогда не умела играть.

- Ты прекрасно меня понял.

- Ты умнее многих гроссмейстеров, мама.

- Даже моё молоко ты не хотел брать.

- Ну, не начинай снова эту историю.

- Ты привязался к груди мулатки.

- Ты же знаешь, я очень любознательный.

- Ни одна женщина не сможет быть рядом с тобой.

- У меня скверный характер, мама.

 

- Да, у тебя скверный характер, почти как у меня.

Глава 33

 

         Когда сейчас он воскрешал в памяти, как они лежали на одних и тех же простынях, держа в объятиях и обливая потом одну и ту же женщину, как тяжело дыша, нашёптывали слова любви в одни и те же уши, его кровь снова бурлила. Он должен был сразу это понять. Алехин был настолько глубоко предан шахматам, что вся эта история с мадам Златой, вероятно, была всего лишь удобной возможностью отвлечь его, Капабланку. Этот садист интуитивно почувствовал его слабую сторону и воспользовался ею. Он был игроком без угрызений совести, дерзким, инфантильным. Он заплатил бы проститутке из своего кармана, если бы понадобилось. Когда он водил его по близлежащим заведениям на Неве, то, если память ему не изменяет, никогда не удалялся из-за стола. Он побуждал его пить и танцевать, а сам всегда оставался сидеть, молча размышляя о чём-то в одиночестве. Нет, он никогда не был ему другом. Алехину никогда не приходилось пожимать кому-нибудь руку без чувства недоверия или неприязни. Капабланка ни разу не видел, чтобы он кого-нибудь обнял, да и вообще, каждое его движение оставляло впечатление некоторой натянутости. Рука его была уверенной и твёрдой только за шахматной доской. Покидая Петербург и комнату их общей любовницы, он, конечно, уже знал, что недалёк тот день, когда никто не сможет с ними тягаться. Капабланка и Алехин. Только они вдвоём. На мировом пьедестале. И в тот день, когда они сойдутся в борьбе за звание чемпиона, деревянные фигуры покажутся каменными, поднимать их будет ужасно тяжело. А показания шахматных часов станут исчезать, словно в тумане. Ум превратится в коварство, гордость в высокомерие. В ярость. В отраву.

Это был лишь вопрос времени.  

После убийства эрц-герцога в Сараево по Европе распространилась чёрная чума армейских маршей, столбов дыма и вырытых окопов. Непрерывный размен фигур, не ведущий к перевесу ни одной из сторон.

В Манхэттенском шахматном клубе на шахматных досках лежали развёрнутые газеты. Но самые интересные новости привозили проезжающие через Нью-Йорк иностранцы. Шахматные мастера, бежавшие от войны.

Однажды в клуб вошла группа беженцев из России. Капабланка подошёл к ним и спросил, что известно об Алехине.

- Его следы затерялись, - сказал ему человек с шрамом на вытянутом лице и с очень сильным московским акцентом.

- Кое-кто поговаривает, что он сбежал в Австрию и отличился на восточном фронте в Галиции, - подал голос другой.

- Когда разразилась война, он находился в Мангейме, на турнире. Его арестовали в тот же вечер, - вступил в разговор третий.

- Он военнопленный, - добавил ещё один.

- Не верьте: он, должно быть, попросился в обычную тюрьму, так как освобожден от призыва на военную службу.

- Этот вариант не сработал. Потом его всё равно отправили в Россию.

- Он сам себя освободил от военной службы. Уж точно не герой.

- Я слышал, что он пошёл добровольцем в медицинский корпус.

- Тогда он вернётся с наградой. Со святым Станиславом или святым Георгием.

Все засмеялись, причина смеха Капабланке была непонятна.

- Правда в том, что теперь он будет одним из многих, загубленных этой войной: его бросят в общую яму, как и всех остальных, - заключил самый первый из говоривших, и на этом разговор закончился.

Капабланка почувствовал ломоту в руках. Судороги. Те же самые судороги от вспыхнувшего гнева, которые он испытывал сейчас. Из-за партии, которую ещё не сыграл и которая, возможно, так и не будет никогда сыграна. Не то же ли самое ощущает безнадёжно больной? Тоску по времени, которое не наступит, больше не будет никогда пота, крови и слёз, не будет ферзевого гамбита, атаки и защиты, не будет поражения и отмщения за него? Можно ли испытывать тоску по будущему? По будущему, которое у тебя отбирают? Значит, его действительно похоронили на каком-то кладбище в Галиции, и у него в памяти остались лишь его сильный голос, его смех...

Однако Алехин оказался настоящим демоном, дьяволом, живучим, как кошка.

Он умирал и воскресал один, два, три и бог его знает сколько ещё раз.

После первых беженцев приходили другие и сообщали, что он был ранен во время наступления Керенского и что кто-то, носивший такое же имя, сыграл в санатории Тарнополя партию, ходы которой были тщательно записаны в записную книжку одного офицера. А потом были третьи, они клялись, что он был обвинён в шпионаже и в Одессе снова посажен в тюрьму, и что его убила эпидемия скарлатины. В какой-то газете даже появилось известие о похоронах. Впрочем, это было быстро опровергнуто: кто говорил, что он штурмовал Зимний Дворец, кто уверял, что он был расстрелян большевиками, а всё богатство его семьи разграблено. А кто утверждал, что в самый последний момент, в ночь перед расстрелом, его спас сам Троцкий, якобы для того, чтобы можно было сыграть с ним ещё одну партию в камере.

Капабланка долго упорно считал, что все эти разговоры о его смерти соответствуют действительности. Потому что человек, который после 19-го года снова сел за шахматный столик в Москве, а затем играл в Нижнем Новгороде и Киеве, не был больше тем юношей в форме, которого он знал в Петербурге.

Он по-прежнему был дерзким и нетерпимым, но выглядело это по-другому, несколько завуалировано, словно всё теперь было подчинено какой-то тайной цели.  Кроме русского, он хорошо говорил по-французски, по-немецки и по-английски. Женился на баронессе, потом на писательнице. Получил место в министерстве иностранных дел, но воспользовался им только для того, чтобы получить визу в Берлин и эмигрировать в Париж. Какое-то время, пока не вернулся к шахматам, он работал следователем в уголовном розыске. Теперь он тоже ходил в штатском. И одевался тщательно. Лоснящиеся волосы и едва пробившаяся тонкая нить усов. Однако лицо у него округлилось, волосы стали светлее, а глаза меньше, и расположены они теперь были не совсем равномерно. Взгляд, который исходил из них, был слегка кривым, и в нём больше не было никаких признаков насмешки или соучастия.   

Нет, Алехин стал ненавидеть его не из-за мадам Златы. Здесь было что-то более глубокое. Эта ненависть родилась раньше.

Когда Капабланка снова встретился с ним в Лондоне, они обменялись лишь несколькими  фразами.