12

 

         На следующий день чёрная карета везла в лечебницу под Нью-Орлеаном невольного соблазнителя - элегантного кубинского дипломата, а в свободное время шахматного игрока - и рыжеволосую синьору с характерным выговором немецких поселенцев. Учреждение это находилось в нескольких километрах от дома, где жила госпожа Киргс. Она заранее предупредила Хосе-Рауля, что им придётся выехать из города и проследовать по деревенской дороге. В пути Капабланка попросил рассказать ему всё, что она знает о Морфи. От крайней необычности создавшейся ситуации синьору Киргс разобрал смех, но она охотно удовлетворила его просьбу. Госпожа Киргс любила поболтать и приступила к делу не без удовольствия. Она со множеством подробностей поведала Капабланке, как Говард Стаунтон отклонил все предложения сыграть матч, все вызовы, которые ему неоднократно посылал Морфи. И всегда под явно провокационными и оскорбительными предлогами, прибавляя, что у него, Стаунтона, есть гораздо более серьёзные дела и что он никогда бы не стал встречаться в официальном поединке с таким авантюристом, как этот избалованный мальчишка, который ищет лишь способа заработать на жизнь. Он даже намекал (тут синьора Киргс приблизила губы вплотную к уху Капабланки), что Морфи был... да, он правильно понял, именно так..., во всяком случае, у него точно никогда не было женщины. Для Стаунтона успехи Морфи в Европе были всего лишь мимолётными удачами шарлатана, и свидетельствовали они только о кризисе культуры и морали на континенте. Капабланка дрожал от гнева, слушая эту историю. Чтобы пресечь дурные слухи, которые уже циркулировали, а может быть, с целью попытаться вернуться к нормальной жизни, Морфи, продолжала синьора свой рассказ, решил тогда жениться и начать карьеру юриста, в конце концов, он же был сыном судьи. Он отправил своего друга просить для него руки одной состоятельной барышни в Нью-Орлеане, но и здесь получил отказ. Я не выйду замуж за человека, который просто шахматист (‘mere chess player’), ответила девушка, и на этом всё закончилось. Для всех, но не для Морфи. Он оставил шахматы, однако было слишком поздно: никто не мог представить его в роли адвоката. Им беспрестанно восхищались, но дела бы ему никогда не доверили. Именно в этот момент у Морфи стали появляться первые признаки неуравновешенности. Его стали часто посещать видения. Он стал бояться света. Морфи часами вышагивал вдоль стен с опущенной головой, а спать ложился на кухне. Через несколько лет ситуация совсем вышла из-под контроля, и его поместили в санаторий. И вот в один из самых душных июльских дней нашли его тело без каких-либо признаков жизни. Он лежал, распростёршись на полу, под кроватью.

         Когда коляска остановилась, вышедший из неё мужчина был погружён в глубокое молчание. Синьора Киргс подала ему руку и провела ко входу в лечебницу. Там их встретила медсестра. Синьора спросила господина директора, и их обоих ввели в холл. Глаза Капабланки отмечали каждую деталь. Белая краска на окнах. Толстые стены. Едва появившись, директор тепло пожал ему руку.

- Мне известно о вас и о ваших способностях – сказал он, обращаясь к Капабланке.

         Дама объяснила директору цель их визита.

- Обычно мы в отделение посторонних не пускаем. Однако в данном случае я сделаю исключение. Но только одно. Синьоре придётся подождать в моём кабинете.

Госпожа Киргс стала возражать, но не очень убедительно. На самом деле, у неё не было никакого желания портить себе этот чудесный день. Капабланка проследовал за директором по лестнице на верхний этаж. Вдвоём они попали в коридор, напомнивший ему больницу в Гаване, в таком же коридоре он в последний раз видел бабушку. Несколько дверей с матовыми стёклами были закрыты, другие вели в просторные залы, где находились больные. Часть из них сидела вокруг абсолютно пустого стола, другие стояли неподвижно и смотрели на него. На всех были рубашки, из-под которых выглядывали голые и худые ноги. Пациенты походили на цаплей, которые не двигаясь подолгу стоят в воде.

- Комната, которая вам нужна – дальше, - произнёс директор. – Но я вас уверяю, там нет ничего интересного.

         Они оба прошли ещё дальше. Один коридор закончился, и начался другой. Правду говорят, подумал Капабланка, что коридоры во всех больницах выглядят одинаково, ведь больницы это не что иное, как коридоры, освещённые искусственным светом, без окон и с множеством дверей. Дойдя до одной из последних комнат в глубине коридора, директор остановился.

- Вот, это комната Морфи. Но она ничем не отличается от предыдущей или от следующей. Мы все называем её так только потому, что Морфи был известной личностью и память о его пребывании здесь сохраняется из года в год.

         С этими словами он открыл дверь и впустил Капабланку внутрь.

         Комната была не очень большая. Всего-то кровать, столик и вверху недосягаемое окошко с решёткой. Капабланка сделал несколько шагов вперёд. Потолки были высокие, облупленные, стены грязные, мраморный пол в пятнах.

- Я вас предупреждал, что внутри ничего нет. Никаких предметов, никаких стульев, нет даже умывальника... В этом крыле санатория у нас содержатся больные с очень хрупкой психикой: они страдают депрессиями, которые могут длиться годами, а это очень опасно. Рано или поздно с ними всегда случается приступ, взрыв гнева, достаточно нескольких секунд, но когда это случится, предсказать невозможно.

         Капабланка сделал знак, что понял.

- Если хотите, я могу всё-таки показать вам одну вещь, которая ему принадлежала и которую мы всё ещё храним, попробуйте догадаться, что это. Пойдёмте.

         Директор запер комнату Морфи и повернул назад к своему кабинету, где их ждала госпожа Киргс.

         Уши Капабланки, словно избавившись от какой-то помехи, сразу наполнились нудно звучащими голосами, жалобами и стонами, в общем, всеми шумами этого заведения. Этот поток звуков проник в сознание и глубоко потряс его. Когда они наконец оказались внизу, директор открыл створку шкафа, который находился у дальней стены. Он весь был наполнен медицинскими ежегодниками, журналами учёта и старыми потрёпанными врачебными руководствами. Директор извлёк наружу складные дорожные шахматы.

- Эти шахматы принадлежали ему – сказал он перед тем, как вручить их Капабланке. – Морфи разыгрывал на них свои последние партии, сидя в большой зале. Но теперь вы можете их взять, они никому здесь больше не нужны.

         Ту ночь Капабланка провёл в своей гостинице вместе с госпожой Киргс. В постели он был неистов и непреклонен, подобную уверенность в своих силах испытывает человек, который ведёт игру один, противника напротив него нет.

 

 

11

 

         Лишь через несколько лет Капабланка узнал, что всё, о чём ему поведал отец, было неправдой. Морфи никогда не занимался адвокатской деятельностью, он даже не был женат, а самое важное, его главный соперник всё время избегал встречи с Морфи за доской. Капабланка узнал обо всём этом в Новом Орлеане, куда был приглашён сыграть показательный матч и дать несколько сеансов одновременной игры. Во время прощального ужина председатель местного шахматного общества и глава местного муниципалитета удостоили его особой медали, носящей имя их знаменитого земляка, и подарили ему точную копию золотых часов, которые Нью-Йоркский университет принёс в дар Морфи после триумфального турне по Европе. Часы имели циферблат, разделённый на клетки цветов слоновой кости и эбенового дерева, а для обозначения времени на нём были выгравированы в разных цветах все шахматные фигуры. На самом верху великолепные слон и конь образовывали цифру 12. Капабланка несколько секунд держал часы в руках, затем в явном волнении застегнул их на запястье, пообещав себе, что при первой же возможности вернётся на остров и подарит часы отцу. Он поднялся на ноги и произнёс искреннюю речь, поблагодарив присутствующих в самых любезных выражениях. Он поведал им, насколько этот неожиданный подарок преисполнил его радостью, и он никак не может поверить, что его пока столь малоизвестное и незначительное имя в этом зале звучит вместе с именем их кумира. Затем Капабланка стал вспоминать о поездке Морфи на Кубу в ...1862 году (как подсказал ему  председатель шахматного общества) и открыл присутствующим, что благодаря рассказам своего дедушки о пребывании великого шахматиста у него на родине, Пол Морфи стал для него тем, кем для других детей был Питер Пэн: духом, который был легче воздуха и осветил его собственную судьбу.

         В ответ последовал шквал аплодисментов.

         Женщины пожирали Капабланку глазами, соображая, как бы продлить его пребывание в городе на несколько дней. Одна из них, жена банкира синьора Киргс, имевшая немецкие корни, нередко выступала с инициативами, которые пользовались сомнительной репутацией. Сейчас ей пришла в голову идея при всех предложить Капабланке посетить в лечебное учреждение, где скончался Морфи - под предлогом сбора средств в пользу больных, которые там до сих содержались.

         Гостиная снова захлопала, все исполнены энтузиазма.

         Капабланке было весьма непросто выйти из этого затруднительного положения. Природное красноречие изменило ему, и в качестве причины для отказа от предложенной поездки он не смог найти ничего лучше, чем необходимость участия в грядущем турнире. Последние слова этой воздушной на вид синьоры глубоко потрясли его, и он опасался, что любой в зале мог это заметить. Значит, Морфи окончил свою жизнь в лечебнице. Никто ему об этом никогда не говорил. Судя по реакции присутствующих, это была столь очевидная истина, что подтверждения никому не требовалось. Он обязательно должен узнать об этом больше. В конце вечера Капабланка подошёл к жене банкира и ещё раз выразил своё восхищение организованным в его честь приёмом. А перед тем, как откланяться, в тот момент, когда никто не мог слышать его слова, почти безразличным тоном он попросил её о встрече на следующий день. Дама покраснела, закрылась веером словно молодая неопытная девушка и удивлённо ответила, что «его смелость и в самом деле превосходит его славу». Но в итоге эта искушенная кокетка сообщила ему шёпотом свой адрес и наиболее подходящее время. Прислуге будет предоставлен свободный день, за который будет заранее заплачено.

- Нет, синьора, я не могу прийти к вам.

- И где же тогда мы увидимся, у вас в гостинице?

- Нет, сначала я должен попросить вас об услуге.

- Знайте, что я ни в чём вам не откажу.

- Проводите меня в то место, где умер Морфи.

- Но это за пределами города.

- Ну и что.

- Вы опоздаете на поезд.

- Пускай я опоздаю на поезд.

- Значит, я должна быть свободна весь вечер?

- Постарайтесь.

- Тогда заезжайте за мной.

- В четыре, в экипаже?

 

- Хорошо, в четыре.     

 

9

 

В доме часто об этом говорили. Однажды вечером дедушка рассказал ему, как лет тридцать назад, должно быть в 1861 или 1862 году, он точно не помнил, ещё молодой, но уже знаменитый на весь мир американский чемпион по фамилии Морфи, Пол Морфи, приезжал на остров, чтобы встретиться в матче с Феликсом, рабом его друга барона Рохи.

Феликс вместо работы на плантациях зарабатывал себе на жизнь игрой в шахматы, а также тем, что делал рабыням детей. Барон относился к нему как к сыну. Он не знал, каким образом этот чёртов негр научился играть в шахматы, но на Кубе точно не было никого сильнее его. Жена барона подозревала, что «эта огромная и вечно возбуждённая обезьяна» заключила договор с дьяволом в каком-нибудь «святом доме» (casa de santo), либо (кто ж её знает!) связалась с каким-то другим африканским колдовством. Поэтому каждый раз, когда муж разрешал Феликсу войти в гостиную, она в ужасе сбегала оттуда, потрясая распятием в воздухе словно перед злым духом. Феликс был негром исполинских размеров из Конго, самый здоровый на конюшне, но при этом самый послушный и самый смышлёный. К тому же, он лучше всех умел танцевать юку, танец, выражающий борьбу полов и их соединение. У Феликса никогда не было ни кариеса, ни болей, ни коклюша, и он ни разу не был на приёме у врача. Его братья говорили, что кожа у Феликса твёрже бакаута - древесины гваякового дерева. Ростом он достигал двух метров и весил не меньше ста двадцати килограмм. Он был настолько большой, что не мог полностью поместиться в корыто и вынужден был мыться по частям. Другие рабы вскоре перестали допускать его к игре в бутылочку, так как у него был самый длинный член, и когда он вставлял его в горлышко, то  непременно доставал им до слоя пепла, которым было посыпано дно. Только руки у Феликса были совсем небольшие, настолько маленькие по сравнению с другими частями его тела, что это сразу бросалось в глаза как некая ошибка природы. Естественно, он был неграмотный и некрещёный, но потом, когда Феликс продемонстрировал несомненный талант в умении обращаться с ферзями и слонами, барон занялся его обучением. Каждую пятницу из города приезжал учитель и обучал его счёту, грамоте и закону божьему. В тот день Феликс освобождался от любых работ. В остальные же дни недели, в соответствии с разработанным репродуктивным графиком всех женщин на плантации, он обязан был выполнять весьма ценную работу по их оплодотворению. Барон Роха был одним из немногих владельцев плантаций, вкладывавших деньги ещё и в самих негров. На производство сахара это влияло мало, но у него была своя идея: благодаря Феликсу, говаривал он, лет через двадцать он станет обладателем лучших рабов, которых когда-либо видывали в этих краях.

Феликс с готовностью взялся за свои новые обязанности. Два раза в неделю ему давали кукурузную кашу со свининой, а галеты, хлеб на воде и масло он получал каждый день в избытке. Также он жил теперь в отдельной хижине, и ему даже было разрешено повесить два петушиных пера - от завистников. Исполняя свою задачу, он тщательно избегал какой-либо спешки и насилия, и, прежде чем совершить само дело, долго беседовал со своими подружками, чтобы не напугать их, он почти просил у них прощения за то, что собирался сделать. Он развлекал их, расписывая самые необычайные истории, потому что оказался ещё и неистощимым на выдумку рассказчиком. Он каждый раз одаривал их речами, которые заставляли женщин смеяться и плакать, речами, которые помогали пережить им горе, преодолеть их сопротивление и заставить уступить - до тех пор, пока не приходила любовь как закономерный и естественный итог общения, и тогда весь этот фейерверк слов уже был не нужен. Труднее было найти понимание у мужского населения лагеря, мужчины люто ненавидели Феликса за то, что он делал с их женщинами, а ещё больше за то, что он был избранным. Но никто никогда не осмелился бы открыто на него напасть. И когда Ихинио Максимо стал подговаривать других устроить засаду, чтобы напасть на Феликса сзади и убить, предусмотрительный бригадир отправил Ихинио в кандалах в котельную и там так сильно отхлестал кнутом, что у того совершенно пропало желание настаивать на своей затее. Тем не менее, тайные и зловредные молитвы, обращённые к Оггуну, богу войны, лесов и железа, и к Чанго, богу грома и молний, любви, музыки и мужской силы, вскоре были услышаны.

Феликс обладал поразительной памятью и за один год прошёл весь первый цикл обучения, предназначенный для детей, на второй год он уже усвоил все знания по географии, искусствам и древней истории, после третьего цитировал длинные пассажи из «Сида», а на четвёртый без ошибок писал и говорил по-английски. К концу «курса цивилизации», как высокопарно выразился барон Роха, Феликс заметно улучшил и свою игру.  

Однако он больше не мог исполнять другую свою миссию.

Было уже несколько странных случаев, которые пока удавалось держать в тайне.

Как-то раз в субботу днём, в самый разгар летней жары он привёл в свою хижину Эвелину и откладывал дело дольше, чем обычно.

- Ну же, Феликс, не будем терять времени, я уже не девочка.

         Негр сделал вид, что не слышал, и продолжал говорить и гладить её по волосам.

- Давай же, Феликс, ты же никогда так долго не тянул. Заканчивай уже со всеми этими россказнями, ты знаешь, что мне нужно другое, я целый месяц корпела на работах.

         Феликс нервно схватил её за плечи, его глаза мелко и судорожно дрожали.

- Я не могу, - внезапно признался он.

- Не можешь что?

- Не знаю, должно быть, это всё из-за книг.

         Эвелина разразилась смехом.

- Брось, хватит шутить!

- Есть один поэт, который утверждает, что мы не животные.

- Ну, конечно, ты самое красивое животное на земле.

         И она провела ему пальчиком по лбу, затем по носу и дальше по подбородку. Феликс задержал её руку, которая уже покушалась отправиться ещё ниже, и поднёс её к губам.

- Нет, Эвелина, если так будет продолжаться, я себя убью.

- Негры себя не убивают.

- Я буду первым. Ребёнком я много раз видел, как индейцы вешались на деревьях.

- Ты не индеец.

- Но я раб.

- Кто это вбил тебе в голову всю эту чушь, про которую твердят мароны?  

- Это всегда было здесь, внутри меня, но раньше я не умел выразить это словами.

- Не думаешь же ты тоже сбежать в горы.

- Нас эксплуатируют.

- Не надо сбегать, Феликс.

- Нас заставляют даже заниматься любовью, когда им это нужно и с кем им нужно. 

- Ну с меня хватит. По крайней мере, на сегодня.

         Но ни в этот день, ни в другие Эвелина не могла освободиться от желания, которое испытывала к Феликсу. Однако всё было напрасно. «Курс цивилизации», если воспользоваться выражением барона, слишком сильно подействовал на Феликса, и он не смог бы долго выдержать своё положение, необходимо было как можно скорее изменить его. Поэтому на следующий день после знаменитой ничьей с Полом Морфи (борьба продолжалась почти восемь часов) Феликс сел вместе с ним на корабль, направлявшийся прямиком в Соединённые Штаты. Он отрастил себе густую бороду, стал носить льняную рубашку поверх брюк и камень-амулет, охранявший его жизнь.

- Значит, дедушка, его больше никогда не видели?

- Нет, Хосе-Рауль, он больше не приезжал на остров.

         Однако, когда дедушка закончил подворачивать ему одеяло и пожелал спокойной ночи, поцеловав в лоб, маленькому Капабланке почему-то казалось (и он сохранил это подозрение  на всю жизнь), что Феликс в последующие тридцать лет каждую ночь возвращался на Кубу, чтобы оплодотворять там всех женщин, в том числе и его мать, так что немного чёрной, неправильной крови перелилось и в него самого, несмотря на то что кожа у него была совершенно другого цвета.

 

                    

Немецкое издание

 

10

 

         Он вспомнил, что у Пола Морфи был такой же лоб, как у этого другого американца. Однако, по словам дедушки, Морфи не обладал профилем голливудской звезды, как его теперешний соперник. Кожа у него была совершенно гладкая, почти полированная, руки короткие, кисти маленькие с чётко видными венами, а грудь едва выдавалась вперёд. Он производил впечатление человека инфантильного и уязвимого, противоречил этому только стиль его игры. Хосе-Рауль много раз просил закончить рассказ о Морфи, он хотел знать, что с ним было дальше, когда тот вернулся домой. Но дедушка, то ли потому что больше ничего не знал, то ли просто не хотел говорить, оказался очень немногословен. «Один из немногих стоящих американцев, что я знал», - повторял он каждый раз. И больше ничего. Чтобы хотя бы частично удовлетворить его любопытство, отец заполучил во владение записи некоторых партий Морфи, и прохладными зимними вечерами они вместе разыгрывали их после ужина. Однако, если Хосе-Рауль пытался что-то выяснить о биографии Морфи, отец тоже уклонялся от ответа и отправлял его спать. Лишь однажды вечером он вдруг снизошёл до ответа.

- Морфи был адвокатом, - сказал он сыну, - так же, как ты станешь инженером. Он уехал работать в Луизиану, женился на девушке из общества, и у них было много детей.

         Капабланке это казалось невозможным.

- А он продолжал играть? – задал он ещё один вопрос.

- Нет, перестал, когда обыграл того, кого считал своим самым главным противником.

 

         И это были последние внятные объяснения, прозвучавшие в семье на эту тему.  

8

 

         У Капабланки сохранилась фотография того времени, которую он всегда носил с собой в портмоне.

         Он с гордостью показывал её каждому, с кем хотел продолжить знакомство, особенно женщинам, с которыми отправлялся ужинать в первый раз.

         Это было частью некоего церемониала. Всегда наступал момент, когда его спрашивали, с чего всё началось, и вот тогда Капабланка с видом полного удовлетворения, привычным движением доставал из пиджака портмоне, не говоря ни слова, извлекал оттуда маленький снимок и протягивал заинтригованной хозяйке. Выжидал несколько секунд, пока фотографию повертят в руках, а затем произносил:  

- Вот, это я.

- Нет, не этот с усами, а другой, мальчик.

         На фото он сидел на резном стуле кустарной работы, одной ногой он упирался в опору шахматного столика, а другую поставил на маленькую коробку, лежавшую в самом центре соломенного табурета для ног. Отец располагался в низком кресле с обшитыми материей подлокотниками и перекладинами из тёмного лакированного дерева. Между ними на столике лежала шахматная доска. На заднем плане была видна стена гостиной в их доме, одна половина которой была обклеена обоями в цветочках. Справа, через высокое белое окно, на котором стоял цветущий фикус, падал свет. 

         Больше всего Капабланку наполняло гордостью даже не документальное свидетельство его раннего развития, а элегантная внешность отца - пиджак с треугольными обшлагами, накрахмаленный воротничок, идеальная линия брюк, а также выразительная поза, в которой тот застыл: одна рука приставлена к глазам, изображая козырёк, а другая напряжённо упирается в колено, во всей фигуре отца читалось старание, граничившее с фанатизмом.

         Что касается собственной персоны, Капабланке больше всего нравились блестящие высокие сапожки, которые доходили ему до середины голени. Прошло уже почти пятьдесят лет, но он всё ещё ощущал резкий запах кожи, из которой они были изготовлены, и до сих пор помнил, какая она была упругая, когда он сжимал её пальцами. Сапожки настолько сильно притягивали его взгляд к себе, отвлекая от шахматной доски, что Капабланка даже подумывал, не с этой ли обувью связано его подлинное призвание эксцентричного и вольнодумного авантюриста.

         Впоследствии Капабланка был поражён, заметив, как же мало он изменился с годами. Черты его детского лица были такие же, как теперь у взрослого мужчины.

         Он часто смотрел на этот снимок так, как обычно смотрятся в зеркало.

         У него имелась ещё одна фотография, сделанная лет через пятнадцать после первой, на ней он был уже взрослым человеком. На этом снимке изменились лишь пропорции, да цвет одежды был другой. А ещё лоб у отца теперь был с залысинами.