13

 

Нет, с ним такого конца не будет. После Риу-Прету этот русский будет вынужден наконец-то встретиться с ним в матче. Он не сможет игнорировать общественное мнение. Алехин избегал этого матча пятнадцать лет, но бесконечно так поступать у него не получится. Пятнадцать лет клеветы и унижений, а теперь ещё эти статьи, которые только что появились в Германии. Сам он их написал или нет, для Капабланки значения не имело. Под ними стояла его подпись: Александр Алехин. Объявив о выборе политического лагеря, Алехин стал торговать своим именем. Боже, как ясно он сейчас понимал, от чего страдал Морфи в своей жизни. О чём тот постоянно думал в своей жалкой каморке, в белом санатории под Нью-Орлеаном. Нет испытания более невыносимого, чем иррациональная ненависть к другому человеку. Сделаться заложником этой ненависти и ждать возмездия, которое постоянно откладывается. Ему повезло больше. Он встретил Ольгу. А теперь ещё этого афериста с португальскими корнями, который наконец-то предоставил ему шанс, первый шанс. Он не имеет права его  упустить. Ему сообщили, что русский находится в трудном положении и нуждается в средствах. На последних турнирах он снова стал напиваться и осаждать всех женщин, которых встречал в гостиницах. Будь он проклят. Кто знает, что он совершал и с кем завязывал отношения. Настоящий дьявол. Никогда не знаешь, где он и с кем. Ведь ещё во время революции его приговорили к смерти. А потом ты вдруг обнаруживаешь, что он постоянно путается у тебя под ногами, и негде укрыться от его дерзкого орлиного профиля и постоянно маячившей поблизости холодной фигуры. Изверг, так его называли. Ему мало было просто победить. Он хотел уничтожить, полностью разрушить эго своего противника. И он уже не мог смириться с поражениями, он их больше не признавал. Год назад, вместо того чтобы сдаться в безнадёжно стоявшей партии, он расстегнул под столом штаны и помочился на ноги своего противника. Однако он всё ещё оставался чемпионом мира. Конечно, сейчас в Париже у него было много друзей. Он наверняка зачёсывал свои коротко стриженые волосы назад, открывая высокий светлый лоб и чётко очерченную линию бровей. Пиджак со свастикой на рукаве, должно быть, очень шёл ему. Геббельс его высоко ценил. Алехин придавал блеска новому мировому порядку, так что когда немецкие войска войдут в Москву, для него быстро найдётся высокая должность в нацистской России. Требовалось от Алехина немного: он продемонстрировал свой гений, будучи ещё по сути мальчишкой, отрёкся от своей родины сразу после революции и отличился в антисоветской деятельности ещё до того, как Гитлер пришёл к власти. А самое главное - в 1927 году он победил этого полукровку, кубинца, недвусмысленно продемонстрировав превосходство арийской расы над метисами. Эту тему Алёхин поднял и развил на страницах Deutsche Schachzeitung и Pariser Zeitung. Он сам или какой-то писака от его имени. Капабланке достали один экземпляр. Немецкому его как-то летом немного обучили друзья отца, этого оказалось достаточно, чтобы уловить смысл напечатанного. Он там был выведен как естественный потомок трусливого класса паразитов, которые веком ранее покинули Европу в поисках удачи в теплом климате тропиков, но оказались неспособны даже управлять рабами, которых привозили из Африки. В конце концов они смешались со своими рабами и произвели на свет гибридную расу ослабленных жарой ублюдков - трудно воспроизводимое сочетание лени, похоти, небрежности и апатии. Люди без стержня. Вялый суррогат человеческого существа. Его мать тоже наверняка переспала с негром. Доказательством тому была игра Капабланки. Его крайне оборонительный стиль. Без проблеска разума. Сплошь одни уловки и хитрости, провоцирующие ошибки соперника. И ядовитое умение воспользоваться этими оплошностями. Полная противоположность арийской концепции атаки. Созидательной смелости высшего разума. Капабланка был змеёй, волком, дикарём. Это демонстрировали его обхождение с женщинами, отсутствие веры и непрекращающиеся взаимно доброжелательные отношения с этими советскими безбожниками. Опасный элемент, как и все, кто скрывает свою истинную природу. Опасный как еврей, который узурпировал общественное мнение, мнение, которого у этого общества быть не должно. Он тот, кто имел много общего с евреями, кто несомненно вёл с ними общие дела в Нью-Йорке, этом городе, который стал совсем еврейским, именно там проходили выставки его пиджаков и шёлковых галстуков. Из-за его обширных связей, которые простирались от Манхэттена до Москвы, он был врагом, который должен быть подавлен и оболган, как уже случилось один раз и как могло случиться снова, если он посмеет ещё посягнуть на титул. До сих пор такого случая не представлялось, потому что условия, которые ставились, были условиями мошенника и негодяя. Если у него хватит дерзости бросить вызов, то Алехин ждёт его в Берлине или Париже. Но он сомневается...   

У Капабланки закипала кровь. Достаточно было услышать имя Алехина, и его руки начинали дрожать, а лицо багровело от злости. Ольга умела его успокоить, но нередко она едва успевала прийти на помощь, прежде чем он потеряет сознание или его затрясёт от гнева. Друзья, которым было хорошо знакомо привлекавшее к нему людей и вошедшее в поговорку спокойствие Капабланки, с трудом узнавали его в обличье властителя, который потерял свой трон и всё время менялся в настроении. Многие уже его покинули. Одни сразу после поражения в Буэнос-Айресе в 1927 году, другие в последующие годы. Обвинения в стратегии игры, которые Алехин сейчас приправлял расовыми, а также нелепыми физиогномическим теориями, на самом деле циркулировали уже много лет. Более оскорбительными, и это задевало его больше всего, были обвинения в отсутствии фантазии и в слабой способности к концентрации. Ранее во всех уголках планеты ему пели хвалу, но как только был развеян миф о его непобедимости, на голову Капабланки обрушился град критики, море беспощадных анализов и враждебных суждений. Три года он не садился за шахматную доску и принял решение согласиться на сеанс одновременной игры только после того, как прочитал в одном французском журнале статью неизвестного ему автора под названием «В защиту Капабланки». Статья его взволновала. Также поддержку ему оказали друзья из Москвы. Его пригласили возобновить карьеру, причём в том качестве, которого он заслуживал, так что их доводы были весьма убедительными. Вернулась вера в свои силы, остальное сделал его класс игры. По крайней мере, так было до того страшного провала в Голландии.

 

Но сейчас оставался только этот матч. Капабланка взглянул прямо в глаза американцу. В нём почти не было жалости. Не испытывал Капабланка и гнева к противнику, он не хотел его обижать. Но он должен был его победить. Американец вывел коня, и Капабланка взял своего скакуна и отправил его навстречу неприятельскому.            

12

 

         На следующий день чёрная карета везла в лечебницу под Нью-Орлеаном невольного соблазнителя - элегантного кубинского дипломата, а в свободное время шахматного игрока - и рыжеволосую синьору с характерным выговором немецких поселенцев. Учреждение это находилось в нескольких километрах от дома, где жила госпожа Киргс. Она заранее предупредила Хосе-Рауля, что им придётся выехать из города и проследовать по деревенской дороге. В пути Капабланка попросил рассказать ему всё, что она знает о Морфи. От крайней необычности создавшейся ситуации синьору Киргс разобрал смех, но она охотно удовлетворила его просьбу. Госпожа Киргс любила поболтать и приступила к делу не без удовольствия. Она со множеством подробностей поведала Капабланке, как Говард Стаунтон отклонил все предложения сыграть матч, все вызовы, которые ему неоднократно посылал Морфи. И всегда под явно провокационными и оскорбительными предлогами, прибавляя, что у него, Стаунтона, есть гораздо более серьёзные дела и что он никогда бы не стал встречаться в официальном поединке с таким авантюристом, как этот избалованный мальчишка, который ищет лишь способа заработать на жизнь. Он даже намекал (тут синьора Киргс приблизила губы вплотную к уху Капабланки), что Морфи был... да, он правильно понял, именно так..., во всяком случае, у него точно никогда не было женщины. Для Стаунтона успехи Морфи в Европе были всего лишь мимолётными удачами шарлатана, и свидетельствовали они только о кризисе культуры и морали на континенте. Капабланка дрожал от гнева, слушая эту историю. Чтобы пресечь дурные слухи, которые уже циркулировали, а может быть, с целью попытаться вернуться к нормальной жизни, Морфи, продолжала синьора свой рассказ, решил тогда жениться и начать карьеру юриста, в конце концов, он же был сыном судьи. Он отправил своего друга просить для него руки одной состоятельной барышни в Нью-Орлеане, но и здесь получил отказ. Я не выйду замуж за человека, который просто шахматист (‘mere chess player’), ответила девушка, и на этом всё закончилось. Для всех, но не для Морфи. Он оставил шахматы, однако было слишком поздно: никто не мог представить его в роли адвоката. Им беспрестанно восхищались, но дела бы ему никогда не доверили. Именно в этот момент у Морфи стали появляться первые признаки неуравновешенности. Его стали часто посещать видения. Он стал бояться света. Морфи часами вышагивал вдоль стен с опущенной головой, а спать ложился на кухне. Через несколько лет ситуация совсем вышла из-под контроля, и его поместили в санаторий. И вот в один из самых душных июльских дней нашли его тело без каких-либо признаков жизни. Он лежал, распростёршись на полу, под кроватью.

         Когда коляска остановилась, вышедший из неё мужчина был погружён в глубокое молчание. Синьора Киргс подала ему руку и провела ко входу в лечебницу. Там их встретила медсестра. Синьора спросила господина директора, и их обоих ввели в холл. Глаза Капабланки отмечали каждую деталь. Белая краска на окнах. Толстые стены. Едва появившись, директор тепло пожал ему руку.

- Мне известно о вас и о ваших способностях – сказал он, обращаясь к Капабланке.

         Дама объяснила директору цель их визита.

- Обычно мы в отделение посторонних не пускаем. Однако в данном случае я сделаю исключение. Но только одно. Синьоре придётся подождать в моём кабинете.

Госпожа Киргс стала возражать, но не очень убедительно. На самом деле, у неё не было никакого желания портить себе этот чудесный день. Капабланка проследовал за директором по лестнице на верхний этаж. Вдвоём они попали в коридор, напомнивший ему больницу в Гаване, в таком же коридоре он в последний раз видел бабушку. Несколько дверей с матовыми стёклами были закрыты, другие вели в просторные залы, где находились больные. Часть из них сидела вокруг абсолютно пустого стола, другие стояли неподвижно и смотрели на него. На всех были рубашки, из-под которых выглядывали голые и худые ноги. Пациенты походили на цаплей, которые не двигаясь подолгу стоят в воде.

- Комната, которая вам нужна – дальше, - произнёс директор. – Но я вас уверяю, там нет ничего интересного.

         Они оба прошли ещё дальше. Один коридор закончился, и начался другой. Правду говорят, подумал Капабланка, что коридоры во всех больницах выглядят одинаково, ведь больницы это не что иное, как коридоры, освещённые искусственным светом, без окон и с множеством дверей. Дойдя до одной из последних комнат в глубине коридора, директор остановился.

- Вот, это комната Морфи. Но она ничем не отличается от предыдущей или от следующей. Мы все называем её так только потому, что Морфи был известной личностью и память о его пребывании здесь сохраняется из года в год.

         С этими словами он открыл дверь и впустил Капабланку внутрь.

         Комната была не очень большая. Всего-то кровать, столик и вверху недосягаемое окошко с решёткой. Капабланка сделал несколько шагов вперёд. Потолки были высокие, облупленные, стены грязные, мраморный пол в пятнах.

- Я вас предупреждал, что внутри ничего нет. Никаких предметов, никаких стульев, нет даже умывальника... В этом крыле санатория у нас содержатся больные с очень хрупкой психикой: они страдают депрессиями, которые могут длиться годами, а это очень опасно. Рано или поздно с ними всегда случается приступ, взрыв гнева, достаточно нескольких секунд, но когда это случится, предсказать невозможно.

         Капабланка сделал знак, что понял.

- Если хотите, я могу всё-таки показать вам одну вещь, которая ему принадлежала и которую мы всё ещё храним, попробуйте догадаться, что это. Пойдёмте.

         Директор запер комнату Морфи и повернул назад к своему кабинету, где их ждала госпожа Киргс.

         Уши Капабланки, словно избавившись от какой-то помехи, сразу наполнились нудно звучащими голосами, жалобами и стонами, в общем, всеми шумами этого заведения. Этот поток звуков проник в сознание и глубоко потряс его. Когда они наконец оказались внизу, директор открыл створку шкафа, который находился у дальней стены. Он весь был наполнен медицинскими ежегодниками, журналами учёта и старыми потрёпанными врачебными руководствами. Директор извлёк наружу складные дорожные шахматы.

- Эти шахматы принадлежали ему – сказал он перед тем, как вручить их Капабланке. – Морфи разыгрывал на них свои последние партии, сидя в большой зале. Но теперь вы можете их взять, они никому здесь больше не нужны.

         Ту ночь Капабланка провёл в своей гостинице вместе с госпожой Киргс. В постели он был неистов и непреклонен, подобную уверенность в своих силах испытывает человек, который ведёт игру один, противника напротив него нет.

 

 

Немецкое издание

 

10

 

         Он вспомнил, что у Пола Морфи был такой же лоб, как у этого другого американца. Однако, по словам дедушки, Морфи не обладал профилем голливудской звезды, как его теперешний соперник. Кожа у него была совершенно гладкая, почти полированная, руки короткие, кисти маленькие с чётко видными венами, а грудь едва выдавалась вперёд. Он производил впечатление человека инфантильного и уязвимого, противоречил этому только стиль его игры. Хосе-Рауль много раз просил закончить рассказ о Морфи, он хотел знать, что с ним было дальше, когда тот вернулся домой. Но дедушка, то ли потому что больше ничего не знал, то ли просто не хотел говорить, оказался очень немногословен. «Один из немногих стоящих американцев, что я знал», - повторял он каждый раз. И больше ничего. Чтобы хотя бы частично удовлетворить его любопытство, отец заполучил во владение записи некоторых партий Морфи, и прохладными зимними вечерами они вместе разыгрывали их после ужина. Однако, если Хосе-Рауль пытался что-то выяснить о биографии Морфи, отец тоже уклонялся от ответа и отправлял его спать. Лишь однажды вечером он вдруг снизошёл до ответа.

- Морфи был адвокатом, - сказал он сыну, - так же, как ты станешь инженером. Он уехал работать в Луизиану, женился на девушке из общества, и у них было много детей.

         Капабланке это казалось невозможным.

- А он продолжал играть? – задал он ещё один вопрос.

- Нет, перестал, когда обыграл того, кого считал своим самым главным противником.

 

         И это были последние внятные объяснения, прозвучавшие в семье на эту тему.  

11

 

         Лишь через несколько лет Капабланка узнал, что всё, о чём ему поведал отец, было неправдой. Морфи никогда не занимался адвокатской деятельностью, он даже не был женат, а самое важное, его главный соперник всё время избегал встречи с Морфи за доской. Капабланка узнал обо всём этом в Новом Орлеане, куда был приглашён сыграть показательный матч и дать несколько сеансов одновременной игры. Во время прощального ужина председатель местного шахматного общества и глава местного муниципалитета удостоили его особой медали, носящей имя их знаменитого земляка, и подарили ему точную копию золотых часов, которые Нью-Йоркский университет принёс в дар Морфи после триумфального турне по Европе. Часы имели циферблат, разделённый на клетки цветов слоновой кости и эбенового дерева, а для обозначения времени на нём были выгравированы в разных цветах все шахматные фигуры. На самом верху великолепные слон и конь образовывали цифру 12. Капабланка несколько секунд держал часы в руках, затем в явном волнении застегнул их на запястье, пообещав себе, что при первой же возможности вернётся на остров и подарит часы отцу. Он поднялся на ноги и произнёс искреннюю речь, поблагодарив присутствующих в самых любезных выражениях. Он поведал им, насколько этот неожиданный подарок преисполнил его радостью, и он никак не может поверить, что его пока столь малоизвестное и незначительное имя в этом зале звучит вместе с именем их кумира. Затем Капабланка стал вспоминать о поездке Морфи на Кубу в ...1862 году (как подсказал ему  председатель шахматного общества) и открыл присутствующим, что благодаря рассказам своего дедушки о пребывании великого шахматиста у него на родине, Пол Морфи стал для него тем, кем для других детей был Питер Пэн: духом, который был легче воздуха и осветил его собственную судьбу.

         В ответ последовал шквал аплодисментов.

         Женщины пожирали Капабланку глазами, соображая, как бы продлить его пребывание в городе на несколько дней. Одна из них, жена банкира синьора Киргс, имевшая немецкие корни, нередко выступала с инициативами, которые пользовались сомнительной репутацией. Сейчас ей пришла в голову идея при всех предложить Капабланке посетить в лечебное учреждение, где скончался Морфи - под предлогом сбора средств в пользу больных, которые там до сих содержались.

         Гостиная снова захлопала, все исполнены энтузиазма.

         Капабланке было весьма непросто выйти из этого затруднительного положения. Природное красноречие изменило ему, и в качестве причины для отказа от предложенной поездки он не смог найти ничего лучше, чем необходимость участия в грядущем турнире. Последние слова этой воздушной на вид синьоры глубоко потрясли его, и он опасался, что любой в зале мог это заметить. Значит, Морфи окончил свою жизнь в лечебнице. Никто ему об этом никогда не говорил. Судя по реакции присутствующих, это была столь очевидная истина, что подтверждения никому не требовалось. Он обязательно должен узнать об этом больше. В конце вечера Капабланка подошёл к жене банкира и ещё раз выразил своё восхищение организованным в его честь приёмом. А перед тем, как откланяться, в тот момент, когда никто не мог слышать его слова, почти безразличным тоном он попросил её о встрече на следующий день. Дама покраснела, закрылась веером словно молодая неопытная девушка и удивлённо ответила, что «его смелость и в самом деле превосходит его славу». Но в итоге эта искушенная кокетка сообщила ему шёпотом свой адрес и наиболее подходящее время. Прислуге будет предоставлен свободный день, за который будет заранее заплачено.

- Нет, синьора, я не могу прийти к вам.

- И где же тогда мы увидимся, у вас в гостинице?

- Нет, сначала я должен попросить вас об услуге.

- Знайте, что я ни в чём вам не откажу.

- Проводите меня в то место, где умер Морфи.

- Но это за пределами города.

- Ну и что.

- Вы опоздаете на поезд.

- Пускай я опоздаю на поезд.

- Значит, я должна быть свободна весь вечер?

- Постарайтесь.

- Тогда заезжайте за мной.

- В четыре, в экипаже?

 

- Хорошо, в четыре.     

 

9

 

В доме часто об этом говорили. Однажды вечером дедушка рассказал ему, как лет тридцать назад, должно быть в 1861 или 1862 году, он точно не помнил, ещё молодой, но уже знаменитый на весь мир американский чемпион по фамилии Морфи, Пол Морфи, приезжал на остров, чтобы встретиться в матче с Феликсом, рабом его друга барона Рохи.

Феликс вместо работы на плантациях зарабатывал себе на жизнь игрой в шахматы, а также тем, что делал рабыням детей. Барон относился к нему как к сыну. Он не знал, каким образом этот чёртов негр научился играть в шахматы, но на Кубе точно не было никого сильнее его. Жена барона подозревала, что «эта огромная и вечно возбуждённая обезьяна» заключила договор с дьяволом в каком-нибудь «святом доме» (casa de santo), либо (кто ж её знает!) связалась с каким-то другим африканским колдовством. Поэтому каждый раз, когда муж разрешал Феликсу войти в гостиную, она в ужасе сбегала оттуда, потрясая распятием в воздухе словно перед злым духом. Феликс был негром исполинских размеров из Конго, самый здоровый на конюшне, но при этом самый послушный и самый смышлёный. К тому же, он лучше всех умел танцевать юку, танец, выражающий борьбу полов и их соединение. У Феликса никогда не было ни кариеса, ни болей, ни коклюша, и он ни разу не был на приёме у врача. Его братья говорили, что кожа у Феликса твёрже бакаута - древесины гваякового дерева. Ростом он достигал двух метров и весил не меньше ста двадцати килограмм. Он был настолько большой, что не мог полностью поместиться в корыто и вынужден был мыться по частям. Другие рабы вскоре перестали допускать его к игре в бутылочку, так как у него был самый длинный член, и когда он вставлял его в горлышко, то  непременно доставал им до слоя пепла, которым было посыпано дно. Только руки у Феликса были совсем небольшие, настолько маленькие по сравнению с другими частями его тела, что это сразу бросалось в глаза как некая ошибка природы. Естественно, он был неграмотный и некрещёный, но потом, когда Феликс продемонстрировал несомненный талант в умении обращаться с ферзями и слонами, барон занялся его обучением. Каждую пятницу из города приезжал учитель и обучал его счёту, грамоте и закону божьему. В тот день Феликс освобождался от любых работ. В остальные же дни недели, в соответствии с разработанным репродуктивным графиком всех женщин на плантации, он обязан был выполнять весьма ценную работу по их оплодотворению. Барон Роха был одним из немногих владельцев плантаций, вкладывавших деньги ещё и в самих негров. На производство сахара это влияло мало, но у него была своя идея: благодаря Феликсу, говаривал он, лет через двадцать он станет обладателем лучших рабов, которых когда-либо видывали в этих краях.

Феликс с готовностью взялся за свои новые обязанности. Два раза в неделю ему давали кукурузную кашу со свининой, а галеты, хлеб на воде и масло он получал каждый день в избытке. Также он жил теперь в отдельной хижине, и ему даже было разрешено повесить два петушиных пера - от завистников. Исполняя свою задачу, он тщательно избегал какой-либо спешки и насилия, и, прежде чем совершить само дело, долго беседовал со своими подружками, чтобы не напугать их, он почти просил у них прощения за то, что собирался сделать. Он развлекал их, расписывая самые необычайные истории, потому что оказался ещё и неистощимым на выдумку рассказчиком. Он каждый раз одаривал их речами, которые заставляли женщин смеяться и плакать, речами, которые помогали пережить им горе, преодолеть их сопротивление и заставить уступить - до тех пор, пока не приходила любовь как закономерный и естественный итог общения, и тогда весь этот фейерверк слов уже был не нужен. Труднее было найти понимание у мужского населения лагеря, мужчины люто ненавидели Феликса за то, что он делал с их женщинами, а ещё больше за то, что он был избранным. Но никто никогда не осмелился бы открыто на него напасть. И когда Ихинио Максимо стал подговаривать других устроить засаду, чтобы напасть на Феликса сзади и убить, предусмотрительный бригадир отправил Ихинио в кандалах в котельную и там так сильно отхлестал кнутом, что у того совершенно пропало желание настаивать на своей затее. Тем не менее, тайные и зловредные молитвы, обращённые к Оггуну, богу войны, лесов и железа, и к Чанго, богу грома и молний, любви, музыки и мужской силы, вскоре были услышаны.

Феликс обладал поразительной памятью и за один год прошёл весь первый цикл обучения, предназначенный для детей, на второй год он уже усвоил все знания по географии, искусствам и древней истории, после третьего цитировал длинные пассажи из «Сида», а на четвёртый без ошибок писал и говорил по-английски. К концу «курса цивилизации», как высокопарно выразился барон Роха, Феликс заметно улучшил и свою игру.  

Однако он больше не мог исполнять другую свою миссию.

Было уже несколько странных случаев, которые пока удавалось держать в тайне.

Как-то раз в субботу днём, в самый разгар летней жары он привёл в свою хижину Эвелину и откладывал дело дольше, чем обычно.

- Ну же, Феликс, не будем терять времени, я уже не девочка.

         Негр сделал вид, что не слышал, и продолжал говорить и гладить её по волосам.

- Давай же, Феликс, ты же никогда так долго не тянул. Заканчивай уже со всеми этими россказнями, ты знаешь, что мне нужно другое, я целый месяц корпела на работах.

         Феликс нервно схватил её за плечи, его глаза мелко и судорожно дрожали.

- Я не могу, - внезапно признался он.

- Не можешь что?

- Не знаю, должно быть, это всё из-за книг.

         Эвелина разразилась смехом.

- Брось, хватит шутить!

- Есть один поэт, который утверждает, что мы не животные.

- Ну, конечно, ты самое красивое животное на земле.

         И она провела ему пальчиком по лбу, затем по носу и дальше по подбородку. Феликс задержал её руку, которая уже покушалась отправиться ещё ниже, и поднёс её к губам.

- Нет, Эвелина, если так будет продолжаться, я себя убью.

- Негры себя не убивают.

- Я буду первым. Ребёнком я много раз видел, как индейцы вешались на деревьях.

- Ты не индеец.

- Но я раб.

- Кто это вбил тебе в голову всю эту чушь, про которую твердят мароны?  

- Это всегда было здесь, внутри меня, но раньше я не умел выразить это словами.

- Не думаешь же ты тоже сбежать в горы.

- Нас эксплуатируют.

- Не надо сбегать, Феликс.

- Нас заставляют даже заниматься любовью, когда им это нужно и с кем им нужно. 

- Ну с меня хватит. По крайней мере, на сегодня.

         Но ни в этот день, ни в другие Эвелина не могла освободиться от желания, которое испытывала к Феликсу. Однако всё было напрасно. «Курс цивилизации», если воспользоваться выражением барона, слишком сильно подействовал на Феликса, и он не смог бы долго выдержать своё положение, необходимо было как можно скорее изменить его. Поэтому на следующий день после знаменитой ничьей с Полом Морфи (борьба продолжалась почти восемь часов) Феликс сел вместе с ним на корабль, направлявшийся прямиком в Соединённые Штаты. Он отрастил себе густую бороду, стал носить льняную рубашку поверх брюк и камень-амулет, охранявший его жизнь.

- Значит, дедушка, его больше никогда не видели?

- Нет, Хосе-Рауль, он больше не приезжал на остров.

         Однако, когда дедушка закончил подворачивать ему одеяло и пожелал спокойной ночи, поцеловав в лоб, маленькому Капабланке почему-то казалось (и он сохранил это подозрение  на всю жизнь), что Феликс в последующие тридцать лет каждую ночь возвращался на Кубу, чтобы оплодотворять там всех женщин, в том числе и его мать, так что немного чёрной, неправильной крови перелилось и в него самого, несмотря на то что кожа у него была совершенно другого цвета.