Глава 32

 

         Время и Позиция. Для него это были первичные элементы, огонь и вода, земля и воздух шахматной игры. Потратить минимально возможное время на развитие фигур и получить позицию с перевесом. В союзе этих двух божеств рождается логика игры и из него вытекает исход поединка. Его гармония.

         Он повторял это себе даже сейчас, когда играл с американцем.

         Капабланка был настолько в этом убеждён, что никогда не пользовался другими словами, когда отвечал на вопрос о тайне своего гения. Время и Позиция. Ничего другого. Они стали неотъемлемой частью его существа. Стали его инстинктом, двумя первыми главами некоего учебника борьбы. Возможно, в его жилах действительно текла кровь раба, невольная память об опасностях, которым подвергаешься, когда находишься слишком долго и почти без движения в одном и том же месте и когда глаза привыкают просчитывать заранее то, что должно произойти, и избежать поставленных ловушек. Он был игуаной, колибри. С первых же ходов он стремился захватить инициативу, потому что знал: её уже не отдаст и не пойдёт ни на какие уступки. Никто не был настолько быстр в молниеносной игре. И если Алехин обвинял Капабланку в том, что за изнурительными осадами скрывается его предрасположенность к обороне, а не атаке, сам он всегда демонстрировал, что защищает своего короля минимальным числом фигур, а манёвры его изящны, но при этом совершенно убийственны для соперника.

         Когда Капабланка приплыл в Европу в первый раз, отправленный кубинским министерством иностранных дел в качестве посланника шумных жителей тропиков, слух о нём быстро разошёлся. За несколько месяцев он посетил главные европейские столицы и шахматные центры: Лондон, Париж, Берлин, Варшаву, Ригу, Санкт-Петербург, Москву, Киев, Вену. В сеансах одновременной игры Капабланка установил рекорд побед близкий к ста процентам. Один европейский журналист даже написал, что своим появлением он подтверждает миф о добром благородном дикаре, хотя происходил Хосе-Рауль из семьи поселенцев.

         Мало того, что черты его лица были правильные, произношение идеальное, а манеры безупречны, Капабланка ещё и заключал в себе очарование экзотикой. Он был существом с другой планеты, которое внезапно свалилось с неба, оказавшись вдруг в Австрии или России. Непонятное диковинное чудище, пусть даже во всём похожее на европейца. Женщины клялись, что в свободной обстановке гостиничного номера он носит широкие льняные рубахи поверх штанов, а по ночам разговаривает с тенями - призраками гостиниц. Но это были странности; а ещё была тактичность, деликатность, он умел их слушать и понимать как никто другой в этой части мира. Мужчины начинали ревновать к нему с первой же минуты - точно так же, как когда-то Ихинио Максимо и другие рабы на плантации барона Рохи ревновали к негру Феликсу. Из-за его красоты, осанки, пронзительного взгляда и уверенности в себе. Очень быстро Капабланка стал для всех не просто иностранцем, а символом сбывшихся надежд юности, живым доказательством того, что можно быть лучше и многообразнее, чем ты есть на самом деле.

 

 

 

Глава 31

 

         Если он хотел играть в шахматы, то Нью-Йорк был правильным местом. Он ещё раз прочитал адрес. Здание Карнеги-холл. Между Бродвеем и Центральным парком. Снаружи висела табличка. Он знал, что эта безумная затея была впервые осуществлена на задворках какого-то кафе в Нижнем Манхэттене. Лет тридцать назад. Кто-то предлагал назвать это заведение «Морфи» или «Метрополитен». В итоге оно стало именоваться Manhattan Chess Club. Так было написано на вывеске. Он торопливо поднялся по лестнице. Дверь открыла какая-то женщина, затянутая в платье с воланами. Она посмотрела на него почти без интереса, затем подала знак проходить. Капабланка сделал пару шагов и огляделся вокруг. Много лет спустя тем, кто его спрашивал, он клялся, что не смог бы выразить то, что он тогда испытал, но это было похоже на узнавание родных мест. Если у него и был образ рая в голове, то выглядел он именно так: место, где можно играть в шахматы весь остаток вечности. Он будет возвращаться сюда, как возвращаются в свой собственный дом.  Всё здесь оказывалось ему знакомо. Лампы на столах для игры, тиканье часов, ряд тёмных полос на стенах и вся эта атмосфера сдержанного внимания и таинственности. Здесь, в сигаретном дыму Манхэттенского шахматного клуба можно было родиться и можно было умереть. Капабланка так и продолжал бы стоять и рассматривать каждую деталь до конца своей жизни (одного этого ему уже было достаточно), если бы к нему со смущённой улыбкой не подошёл какой-то господин в жилете.

- Вы чей-то племянник или просто попали сюда по ошибке? - спросил этот человек, и голос его звучал столь же вежливо, сколь вежливыми были сами слова.

- Ни то, ни другое, - выговорил Капабланка через несколько секунд.

- Значит, вы игрок?

Вопрос прозвучал насмешливо.

- Конечно, я игрок.

Капабланка надел свой лучший костюм, но в этом зале он сильно напоминал студента, непонятно каким образом попавшего на заседание учёного совета. 

- Кто-то указал вам наше местонахождение или вы забрели сюда случайно?

- Мне рекомендовали его знакомые. Я знаю, что вы уже четыре раза переезжали и что вы принимали матч на первенство мира.

- Поздравляю, юноша, я вижу, вы прекрасно осведомлены.

- Вы давно пользуетесь известностью, и я мечтал сюда попасть.

- Давно... вы так молоды. Как давно вы питаете страсть к шахматам?

- Я всегда имел эту страсть.

Человек в жилете засмеялся.

- Я пришёл сюда, чтобы записаться и заплатить свой взнос.

- Вы в самом деле очень прыткий юноша.

- У меня есть доллары на взнос.

- Это не вопрос денег.

- Тогда что для этого требуется?

- Сначала нужно продемонстрировать, в некотором смысле, свои способности.

- Испытайте меня.

- Нет, я не могу вас записать, ведь вы ещё слишком юны.

- Позвольте мне представиться.

- Мне будет очень приятно узнать ваше имя, но думаю, что это никак не сможет вам помочь.

- Моё имя - Хосе-Рауль Капабланка.

- Как вы сказали?

- Капабланка, Хосе-Рауль.

- Капабланка? Чемпион Кубы?

- Да, это я.

Человек оглядел его с головы до ног.

- Это всё меняет: добро пожаловать, мистер Капабланка. Ваш матч с Корсо мы изучали бесконечное число раз, - сказал он. – Извините, что не пускал вас, но вы выглядите чересчур молодо. Разумеется, никаких затруднений для вас быть не может. Для нас будет честью, если вы захотите стать членом клуба. Пойдёмте, я покажу вам зал.

         И он горячо пожал Капабланке руку.

         Тридцать восемь лет спустя, в доме номер 100 по улице Central Park South, на эти самые столики, по полированной поверхности которых сейчас молодой Капабланка проводил пальцем, упадёт теперь уже слабый, но всё ещё не сдавшийся человек, у него резко повысится артериальное давление. И хотя его быстро привезут в ближайшую больницу, помочь уже не сумеют.  

 

 

Глава 29

 

         Риу-Прету часто обходил старьёвщик. Дом за домом. Забирал изношенные вещи. Их он грудами сваливал на свою деревянную повозку. Куртки, скатерти, простыни. Башмаки тех, кто уже умер. Изношенные юбки. Волосы у старьёвщика были пепельного цвета, ветер трепал их у него на лбу.  На щеках никакой растительности, просто большие бледные пятна на лице, словно на бесплодном участке земли, а вокруг них неровная поросль седых волос. Но улыбка у него была добрая, и женщины невольно задерживались у дверей и заводили с ним разговор. Шавьер пользовался этим, чтобы стащить из кучи тряпок какие-нибудь поношенные штаны или рубашку. Он убедил себя, что отец не возвращается, потому что потерял всю одежду, когда перевернулась лодка, вот ему и стыдно сейчас голым вернуться домой. Поэтому Шавьер на ночь оставлял одежду у входа в деревню в надежде, что отцу посчастливится на неё наткнуться. Либо передавал вещи какому-нибудь старику, который ещё ходил в море, чтобы тот разложил их на пляже, там отцу будет проще их взять.

         С того памятного дня в порту Назаре при виде моря у Шавьера сдавливало желудок. Он целыми днями старался не смотреть в сторону голубой сверкающей линии горизонта, которая охватывала большую часть его деревни. Риу-Прету поднималась на сухую опалённую гору, но каждый переулок в деревне, каждая площадь неизбежно выводили на эту длинную полоску моря - словно в засаду. Шавьер завёл привычку взбираться на гребни скал за последним домом, он укрывался там от всего - на плоскогорье, где обитали только насекомые и облака. Там, на самом верху, он пытался вспомнить всё, что знал о своём отце, но пальцев было слишком мало, да и посчитать с их помощью он мог лишь какие-то малозначительные факты и слова отца. Он не мог припомнить ни лица, ни огрубевшей кожи, ни даже, как он молчал. Прекрасно отпечатались в памяти только пощёчина, которая обожгла ему щёку, и то, что вначале, когда лодка вернулась перевёрнутой, он испытал постыдное облегчение: никто больше не будет давать ему таких пощёчин. И всё же было ещё одно воспоминание: однажды отец назвал его маленьким Капабланкой, потому что на ярмарке Шавьер не дал ему поставить на неверную карту. Уличный прохиндей перемешал три карты, туза и две фигуры, а затем выложил их на стол, спрашивая у людей, где находится туз. Рука отца уже указывала на карту слева, но Шавьер перевёл её на центральную, так как он внимательно наблюдал за игрой этого шарлатана и запомнил, где появлялся туз все последние разы.

         Это воспоминание было для него драгоценнее камней, которые он находил в горах. Когда их разрубаешь, внутри оказываются цветные минералы – настоящие сокровища.

         Теперь, когда перед ним находился настоящий Капабланка, он не мог оторвать глаз от его рук. Он смотрел на них, как смотрят на руки священника. Они не походили ни на изрезанные солнцем и морем руки друзей его отца, ни на руки старьёвщиков и иллюзионистов, промышлявших на местных ранках.

         Нет, Шавьер тоже не станет работать в деревне или на судне, не станет торговать старой одеждой или зарабатывать игрой в карты. Он хотел иметь гладкие, приятно пахнущие руки, как у этого иностранца. Шавьер гордился им, как гордятся родственником, который вернулся домой из-за океана, чтобы продемонстрировать всем свое состояние. Он сделает для него всё что угодно, если тот его попросит.  

         Лишь бы снова, во второй раз, стать похожим на него.

 

          

Глава 30

 

         В семнадцатилетнем возрасте он зимой подхватил какую-то странную болезнь. На вступительных испытаниях в Колумбийский университет Капабланка получил отличные оценки, решив все математические задачи за треть отведённого времени. Однако лицо у него высохло, ноги ослабели, и весь он стал выглядеть каким-то исхудавшим, со стороны можно было подумать, будто он находится в постоянном напряжении из-за какой-то тайной внутренней тревоги. Широкой в его фигуре осталась только спина. Врачи не знали, в чём причина этого очевидного заболевания. Множество различных специалистов посетило его в общественной больнице и на квартире, но никому не удалось поставить убедительный диагноз. Заведующий отделением, сторонник приходивших из Европы революционных учений, заперся вместе с Капабланкой в комнате и обрушил на его голову целый град вопросов, которые показались Хосе-Раулю крайне банальными и бесполезными. В конце концов, он вручил ему листок с диаграммой. Капабланка увидел линии, которые стремительно неслись вниз, график сильно напоминал перевёрнутые горы на рисунке ребёнка.

- Видите? У вас рефлексивная и меланхоличная натура, склонная к депрессивным состояниям, которые овладевают вами и длятся днями или даже месяцами. В данный момент у вас внутреннее отсутствие аппетита.  

         Капабланку долго задавался вопросом относительно этого последнего определения, из-за которого он вынужден был раскошелиться немалым количеством долларов, выигранных на одном подпольном турнире в Бруклине. Он чувствовал, что в этих словах была какая-то правда, но не знал, в чём именно она заключается. Тем более что ел он нормально. Даже наоборот, он старался съесть больше положенного, но казалось, что ничего организмом не усваивается, как будто тот обленился и не задерживал больше ничего из того, что получал. Разгадка, как часто бывает, оказалась удивительно простой. Он вдруг потерял интерес к жизни, которую тогда вёл. Химия его увлекала, но только в той степени, в какой она имела сходство с шахматной партией. То же самое касалось и инженерного дела. Конструкции интересовали его лишь в  одном, очень личном аспекте: он оттачивал свою способность вычислить ошибку, точку силы структуры и то, что определяет её падение: в конечном счёте, её способность к сопротивлению. Любое понятие, которое он узнавал, в итоге приспосабливал исключительно к своей единственной, истинной цели: научиться играть лучше, усовершенствоваться, стать непобедимым. Он сводил к этой потребности и тот небольшой опыт человеческих отношений, который у него накапливался. Капабланка понял, что лучшее оружие и лучшая защита шахматиста – это его чувствительность, восприимчивость. Поэтому он не жалея сил работал над этим. День и ночь занимался любой дисциплиной, которая могла бы помочь ему получить более глубокие знания о себе или о будущем противнике: он придавал большое значение музыке, литературе и философии, а кроме того, занятиям спортом. Старался не пропускать ни одного концерта, насколько у него хватало средств; что касается книг, он записался в Нью-Йоркскую публичную библиотеку и с неизменной регулярностью бесплатно пользовался её богатейшими запасами: через каждые три дня он брал новый роман. Но он чувствовал, что всего этого было пока недостаточно.

         Он испытывал необходимость снова сесть за доску. И потом, было что-то удушающее в этой университетской среде. За три следующих года он привязался только к одному преподавателю термодинамики, самому старому в институте. Как только того отправили на пенсию, у Капабланки не осталось больше никого, кого бы он там ценил.

         В последнее время каждый раз, стоило ему начать подниматься по лестницам университета, как при виде коридоров своего факультета его охватывало глубокое отвращение. Они напоминали ему коридоры больницы, но только здесь не было боли, не было смрадного дыхания больных. Университет больше ничего не мог дать ему. Хотя Капабланке оставалось ещё сдать несколько экзаменов на диплом, он покинул его без сожалений.

 

         Это случилось в тот год, когда он в матче с американским чемпионом (более популярным на тот момент) проиграл первую партию, но победил в восьми следующих поединках. Дедушка бы им гордился.     

Глава 28

 

В один из следующих годов он организовал сюрприз на день рождения отца. Собрал всех родственников в доме дядюшки Анхелито, раздал им дамские шляпки, конфетти и цветные вертушки, затем взял самого маленького из племянников и поставил во главе импровизированной процессии. В руке тот держал невероятно длинный батон хлеба с надписью «Buena suerte, padre» (прим. переводчика – Удачи тебе, отец (исп.). Когда они прибыли к дому, Хосе-Рауль не стал звонить в колокольчик, чтобы не вызывать у отца слишком сильного волнения, а начал петь. Другие последовали его примеру. В доме послышался какой-то шум: там стали интересоваться, что за переполох на улице. Затем дверь открылась, на пороге с растрёпанными волосами стояла мать. Вид у неё был недоверчивый.

Капабланка же имел торжественный вид. Он дождался, пока появится отец, и вручил ему свой подарок: пригласительное письмо в Колумбийский университет. На экзамен, который он будет сдавать при поступлении на инженерно-химический факультет.

Это был вечер объятий и подарков. Дядя соорудил по такому случаю столик, сколотив вместе четыре деревянных доски и приделав к ним две треноги. Каждый принёс с собой что-нибудь поесть: ели кастрюлю чёрной фасоли и суп из картофеля и бананов. Но при всём этом всеобщем веселье Капабланка всё же чувствовал себя не в своей тарелке. И это ощущение некоторого дискомфорта лишь увеличивалось. Он был рад, что принадлежит к столь темпераментному народу, где все говорят одновременно, но ему никак не удавалось уследить хотя бы за одним разговором.   

- Пойди-ка сюда, Хосе-Рауль, - позвал его дядя Хуан, - я ведь теперь долго тебя не увижу...

- Хосе, присядь рядом с нами, - кричали ему кузины с дальнего края стола.

- Возьми ещё одну тарелку, Хосе, - велела ему мать из глубины комнаты. - Неизвестно, чем тебя будут кормить эти американцы.

Один лишь дедушка хранил молчание, но по его глазам было видно, что он проклинает американского Голиафа, который забирает у него внука.

Это не было нежелание надоедать ему, скорее, это был такой способ общения: шёл хаотичный разговор вокруг незначительных и второстепенных фактов, но из-за гула голосов не было никакой возможности ухватить общее содержание даже такой беседы. Друг его отца, который проработал несколько лет в Европе плотником, в городе под названием Краков, сообщил ему, что в тех краях говорят по очереди и не встают из-за стола раньше, чем через четыре-пять часов, потому что речи, в соответствии с числом присутствующих, выстраиваются в ряд, словно тарелки с их содержимым. Ещё Хосе-Рауль заметил следующее: в последнее время семейные обеды не продолжалась уже так долго, когда он был мальчиком. И заканчивались они во всеобщем странном возбуждении, которое охватывало даже женщин, они вскакивали и быстро меняли блюда на столе.

 

К концу ужина голова у Хосе-Рауля начала кружиться, внезапно он почувствовал острая боль в боку и посреди всеобщего шума потерял сознание. Заметили это, только услышали, как он тяжело упал на пол, как в тот раз на кухне. Дома решили, что во всём виновата vianda frita (прим. переводчика – жареная пища (исп.) и мука из маниоки. Это был первый явственный симптом тех небольших приступов, которые впоследствии мучили его каждый раз, когда он засиживался за большим столом или присутствовал на прощальном ужине.